«Удаление всей груди не всегда означает более надежное лечение»:

Каждый октябрь о раке молочной железы говорят чаще обычного. «Розовый октябрь» — международный месяц осведомленности об этом заболевании. Кампания началась в США в 1985 году при участии Американского онкологического общества: сначала это была неделя, посвященная обследованиям и маммографии. Со временем кампания выросла в ежегодный месяц осведомленности.

По оценке ВОЗ, в 2024 году рак молочной железы диагностировали у 2,4 миллиона женщин во всем мире, а число смертей от заболевания составило 694 тысячи. Примерно 80% случаев возникают у женщин без специфических факторов риска, кроме пола и возраста. Отсутствие рака груди в семье тоже не гарантирует, что женщина не заболеет.

К «Розовому октябрю» мы поговорили с Денисом Васильевичем Карпегиным, хирургом-онкологом, маммологом Медицинского дома Odrex в Одессе. Он занимается диагностикой и хирургическим лечением заболеваний молочной железы, реконструктивными операциями.

— «Розовый октябрь» сегодня виден буквально повсюду. Общественная компания с такой степенью интенсивности все еще нужна?

— Я думаю, что напоминать все еще стоит. У нас в целом народ идет к врачу, если уже совсем «труба», ничто не помогает. А тут, к сожалению, чтобы были нормальные результаты, нужно найти заболевание до проявлений, поймать на начальной стадии. Тогда и результат лечения будет хороший.

Почему именно по раку груди все это так раскручивается? Банальная статистика: каждый пятый рак в мире среди женщин — это рак груди. Его в разы больше, чем любой другой онкологической патологии.

Сложно сказать, почему именно грудь — такой орган, который болеет чаще. Из своего опыта скажу: молочная железа, кроме молока, ничего не производит, но в силу своего строения крайне чувствительна к малейшим изменениям обмена веществ и в первую очередь гормонального фона. Соответственно, влияние стрессов, экологии, питания и вредных привычек на грудь колоссальное.

Смертность высокая. Слава богу, за последние двадцать лет ситуация улучшается. Как по мне, эту тему надо развивать и поднимать. По-моему, шведскую статистику я видел: после того как они ввели программы скрининга в восьмидесятых — девяностых годах, у них вдвое снизилась смертность от рака груди.

— А в Украине, скорее всего, ситуация близка ко всему постсоветскому пространству: пациентки приходят уже информированными?

— Нет, все равно заметен дефицит информации, приходится объяснять. У многих женщин вообще есть явный страх больниц. Вы правильно подметили — у общества все еще остается советский шлейф: в больнице, обязательно санитарка руки в боки наорет, персонал нагрубит. Многие люди идут лечиться только вынужденно. В частной медицине, конечно, чуть лучше, а в государственной еще остается мифология советских больниц.

— У молодых женщин это восприятие меняется?

— Да. Чем моложе девочки, тем они более ответственные в плане своего здоровья. Они много читают, понимают. И в плане гинекологии: раньше женщины раз в десять лет приходили либо по поводу аборта — и все, больше к гинекологу не ходили. Сейчас девочки стараются раз в год обследовать грудь, посещать гинеколога.

Если брать мою частную статистику, я бы сказал: две трети — те, кто до сорока, и только треть — те, кто после сорока. Чем старше, тем более безалаберные в плане своего здоровья.

Как изменилось лечение рака груди за десять лет

— Что вы можете предложить женщине с раком груди сегодня, чего не могли десять лет назад?

— Очень удобно проследить за этим на примере моей врачебной карьеры. Я закончил университет в 2011 году, работал общим хирургом пять лет. С 2016 года активно начал заниматься только маммологией. Это ровно десять лет назад.

Так я увидел эволюцию за это время: какие были тактики и подходы на первых моих обучающих курсах и как все в течение десяти лет менялось. Если положить руку на сердце, очень существенно все изменилось. И в хирургии, и в медикаментах, и в подходах в целом.

Раньше мы в основном ориентировались на размер опухоли, наличие метастазов в лимфоузлах и стадию заболевания. На этом строилось все лечение. Сейчас в большей степени ориентируемся на биологические свойства опухоли, ее молекулярный подтип и генетические особенности. Обязательно учитываем, не было ли до этого лечения, потому что это тоже влияет на геном опухоли.

Например, так называемый HER2-положительный рак. HER2 — это ген, который есть практически в каждой клетке нашего организма. Его основная задача - помогать клеткам понимать, когда им нужно расти, делиться и размножаться. И когда в нем есть мутация - это проблема. Если раньше такой рак был практически приговором, то сейчас есть таргетная терапия, и он лечится со значительно лучшими результатами.

Для части пациенток с трижды негативным раком молочной железы за это время появилась иммунотерапия. Результаты тоже значительно улучшились.

В хирургии десять лет назад чаще делались более масштабные операции. Мастэктомия была золотым стандартом. Сейчас мастэктомия — редкость. В основном мы сохраняем молочную железу, выполняем онкопластические операции: совмещаем удаление опухоли и восстановление формы груди.

По максимуму стараемся сохранять лимфоузлы. Удаляем прицельно только пораженные либо берем один-два сторожевых. Это влияет на качество жизни, а на прогноз - сохранение лимфоузлов в худшую сторону не влияет.

Прогнозы, как по мне, тоже стали лучше. При агрессивных подтипах — трижды негативном или HER2-положительном раке — раньше результаты были хуже. С таргетной терапией и иммунотерапией статистика значительно улучшилась.

— Можно говорить о конкретных цифрах?

— Они меняются год от года. Если обобщить, на треть точно, на 30%, результаты стали лучше в плане выживаемости. Считается, что иммунотерапия добавляет 5–7%, а таргетная терапия при HER2-положительных опухолях — почти 30%.

— В каком возрасте чаще выявляют рак груди? Он действительно молодеет или мы стали чаще замечать истории молодых пациенток?

— Тут больше второй вариант. Если брать общую статистику, то заболевшие в первую очередь это женщины среднего и старшего возраста, после сорока пяти. Риск увеличивается с возрастом, значительная часть случаев приходится на 50–65 лет.

Мы действительно встречаем пациенток моложе тридцати. Но сейчас медиасфера освещает такие случаи активнее, они эмоционально могут быть более острыми. Поэтому создается впечатление, что рак стал исключительно болезнью молодых. Это не так.

Правда, я видел британскую статистику, и там действительно посчитали, что молодых женщин стало болеть больше. Но я здесь склоняюсь к тому, что влияют неочевидные факторы, например — миграция.

В этом году я был на конференции в Дюссельдорфе. Мы с доктором как раз обсуждали статистику, и он рассказывал, что нельзя говорить, будто рак стал моложе. В первую очередь не учитывается миграция: сложно посчитать, это истинная заболеваемость среди женщин конкретной страны или, условно говоря, привозная.

Если брать Украину, то и у нас статистика заболеваемости стала выше. Но опять же важно понимать, что очень много молодого населения уехало, стало больше пожилого. В странах, где преобладает молодое население, статистика другая.

По моим ощущениям, примерно как было, так и есть. Та же группа остается: 45–60 лет — основа.

— Есть ли различия между группами населения?

— Скорее тут важна не столько раса. Например, у евреев-ашкенази есть генетически обусловленные моменты, они чаще болеют. Но в целом больше влияют вредные привычки, образ жизни, питание и, например, экологические факторы. Понятно, что в Норвегии они не такие, как в Китае или Индии. Их просто математически не посчитать.

Я бы сказал, что рак не стал преимущественно болезнью молодых, но молодой возраст точно не исключает онкологический диагноз.

Обследования нужны, даже если ничего не болит

— Если ничего не болит и в семье никто не болел раком груди, когда начинать обследования?

— На ранних стадиях рак груди очень часто никак себя не проявляет. Не прощупывается, не болит. Женщина может чувствовать себя абсолютно здоровой, не иметь жалоб, не видеть изменений, но опухоль уже растет.

Отсутствие рака у родственников тоже, к сожалению, не гарантирует безопасность. Большинство случаев возникает у женщин без наследственной предрасположенности.

Основной метод — маммография. Что бы ни говорили, во всем мире это основа. В разных странах меняются подходы. У нас в Украине, например, принято так же, как в Штатах: с сорока до семидесяти четырех лет маммография раз в два года. Хотя в этом году программу пытаются поменять, чтобы начинать с пятидесяти. Я боюсь, что это делается банально для экономии.

В основном все крупные исследования проходят в Штатах. По американским канонам маммография делается  раз в два года с 40 до 74 лет.

УЗИ — тоже хороший, полезный метод, особенно если надо уточнить изменения. Но оно не заменяет маммографию, не видит тех вещей, которые может увидеть маммография. Например, микрокальцинаты. Есть рак нулевой стадии: УЗИ его не увидит. УЗИ увидит, когда из этой нулевой стадии вырастет хотя бы первая.

— А маммография увидит?

— Да. Тут вопрос физики: УЗИ — ультразвук, маммография — рентген. Рентген в этом плане более чувствительный.

Стандарт при отсутствии жалоб — с сорока лет. Если есть жалобы, что-то болит, что-то нащупали, независимо от возраста идем к врачу и разбираемся, что делать, какие обследования нужны.

Хотел бы пару слов сказать про онкомаркеры. Терапевты и гинекологи почему-то очень часто любят назначать онкомаркеры груди как диагностический критерий. Но это неверно: в половине случаев они вообще ничего не показывают. Их можно использовать, чтобы отслеживать эффективность химиотерапии, но для диагностики это делать не стоит.

— Почему онкомаркеры не подходят для диагностики?

— Что такое онкомаркер? Это определенные вещества, чаще всего белки, уровень которых в крови может повышаться при наличии злокачественной опухоли. Но проблема в том, что эти вещества могут присутствовать и в организме совершенно здорового человека. Более того, их уровень иногда повышается при доброкачественных заболеваниях, воспалительных процессах и других состояниях, никак не связанных с онкологией. И здесь есть два важных момента.

Первый: повышенный онкомаркер совершенно не обязательно означает наличие рака.

Второй: нормальный онкомаркер не гарантирует, что рака нет. Даже при наличии злокачественной опухоли, особенно на ранних стадиях, его уровень может оставаться в пределах нормы. Поэтому, если мы говорим о раке молочной железы, анализы крови на такие онкомаркеры, как CA 15-3 или CEA, не подходят для раннего выявления заболевания. Их основное применение - в определенных клинических ситуациях, например для дополнительной оценки течения уже диагностированного распространенного заболевания. Но даже в этом случае мы никогда не принимаем решения только на основании онкомаркеров.

Основную роль играют методы визуализации: маммография, ультразвуковое исследование и, в определенных ситуациях, магнитно-резонансная томография. Но здесь важно разделять два понятия: скрининг и диагностику. Скрининг- это обследование женщин, у которых нет никаких жалоб, с целью выявить заболевание на ранней стадии, когда оно еще никак себя не проявляет. Основным методом скрининга рака молочной железы для женщин со средним риском остается маммография. Именно для нее доказано снижение смертности от этого заболевания.

Если же женщина обращается с конкретной жалобой - например, обнаружила уплотнение, заметила выделения из соска или изменения кожи молочной железы - речь уже идет о диагностическом обследовании. Здесь выбор метода зависит от возраста, плотности ткани молочной железы и характера жалоб.

У молодых женщин молочные железы обычно содержат больше железистой ткани, поэтому ультразвуковое исследование часто становится первым методом обследования. С возрастом доля жировой ткани, как правило, увеличивается, и маммография часто становится более информативной. Но это индивидуальный процесс, а не изменение, которое происходит у всех женщин строго в 40 лет. При необходимости мы комбинируем методы, потому что УЗИ и маммография не заменяют, а дополняют друг друга. МРТ применяется по определенным показаниям, в том числе у женщин с высоким риском развития рака молочной железы.

Поэтому главный вывод простой: для раннего выявления рака молочной железы нужно не сдавать онкомаркеры «на всякий случай», а проходить рекомендованный скрининг и своевременно обращаться к врачу при появлении симптомов.

— Какие изменения в груди требуют немедленного обращения к врачу?

— У нас принято идти в больницу, когда есть боль. А рак груди крайне редко сопровождается болью. На ранних стадиях опухоли, как правило, абсолютно безболезненны.

К врачу надо обращаться, если женщина заметила уплотнение в груди либо в подмышке. Обращаем внимание на изменение формы груди, втяжение кожи или соска. Если есть выделения, особенно кровянистые, красного цвета, надо срочно бежать.

Если есть стойкое покраснение кожи — тоже. Бывает аллергия: полдня, и прошло. Но если несколько дней есть изменения кожи типа апельсиновой корки либо грудь красная, ни в коем случае не ждем.

К сожалению, есть формы рака, которые очень похожи на воспаление, но довольно агрессивны. Это, как правило, трижды негативный рак, который раньше был с плохими результатами. Он так может проявляться.

Из последнего, с чем сталкивался: надо обращать внимание на экзему соска. Дерматологи очень часто подолгу лечат ее как аллергию, а это может быть рак соска. Все, что не проходит за несколько дней, требует внимания и онкологической настороженности.

Если недавно была маммография или УЗИ, прошло несколько месяцев или недель и мы видим изменения формы либо цвета — не стоит ждать. Несколько месяцев назад этого не было, но могло появиться уже.

Как снизить риск — без страха и чувства вины

— Насколько женщина может повлиять на риск рака молочной железы?

— Есть факторы риска, на которые мы можем повлиять, и те, которые от нас не зависят. Например, возраст, наследственность, семейная история онкологических заболеваний. Определенную роль играют и гормональные, и репродуктивные факторы: возраст первых родов, наступления менопаузы, грудное вскармливание. При этом, например, связь абортов с повышением риска рака молочной железы в крупных исследованиях не подтвердилась.

Есть и факторы, на которые мы можем влиять. Это регулярная физическая активность, сбалансированное питание, ограничение употребления алкоголя, поддержание здоровой массы тела. Особенно это актуально после менопаузы, когда жировая ткань становится одним из важных источников эстрогенов. Отдельная тема - менопаузальная гормональная терапия. Вокруг нее долгое время было много опасений, и сегодня мы уже лучше понимаем, как она связана с риском рака молочной железы.

Исследования показывают, что многое зависит от конкретных препаратов, их сочетания и продолжительности применения. Некоторые схемы терапии действительно могут несколько повышать риск, но это совершенно не означает, что гормональная терапия всем противопоказана. Здесь важно учитывать индивидуальную ситуацию женщины, ее симптомы, сопутствующие заболевания и возможные риски. Во многих случаях правильно подобранная терапия помогает существенно улучшить качество жизни. Грудное вскармливание также связано с некоторым снижением риска развития рака молочной железы.

Но здесь мне хотелось бы подчеркнуть еще один момент. Я бы не хотел, чтобы у женщин возникало ощущение, будто развитие онкологического заболевания - это результат каких-то их неправильных действий. В моей практике достаточно примеров, когда пациентки ведут здоровый образ жизни, занимаются спортом, следят за питанием, не имеют вредных привычек, но, к сожалению, все равно сталкиваются с раком молочной железы. Поэтому важно понимать, что профилактика помогает снизить вероятность заболевания, но не может полностью исключить ее. Мне кажется, здесь стоит разделять две вещи: нашу возможность повлиять на определенные риски и причины возникновения заболевания у конкретного человека. Ведь далеко не всегда мы можем точно сказать, почему болезнь возникла.

И если есть простые и доступные способы немного снизить эти риски, конечно, ими стоит пользоваться. Но без крайностей, чувства вины и постоянного страха заболеть.

— Когда грудь можно сохранить? Бывает ли, что пациентка просит удалить ее целиком «для надежности»?

— У меня как у онкохирурга это самый частый вопрос. Первое, что я объясняю пациенткам: удаление всей груди не всегда означает более надежное лечение.

Для многих женщин с ранними стадиями рака органосохранная операция и лучевая терапия обеспечивают на десяток лет вперед такую же выживаемость, как мастэктомия — удаление всей железы. Это подтверждено длительными наблюдениями, огромными статистическими исследованиями. Десятки тысяч пациенток включены в статистику.

Сохранение груди возможно, если мы можем полностью удалить опухоль с чистыми краями и обеспечить необходимое последующее лечение. Без угрозы ухудшения результатов.

Современная онкопластическая хирургия значительно расширила возможности. Мы можем использовать методы пластической хирургии, чтобы удалить большой объем ткани и сохранить приемлемую форму молочной железы.

Например, грудь большая, женщина последние десять лет мечтала ее уменьшить и подтянуть. Мы уменьшаем на тот объем, где находится опухоль, и вторую грудь подтягиваем. Она выходит после операции с грудью, которая была как в восемнадцать лет, и при этом без рака. У нее совершенно другой настрой на лечение.

А классическая мастэктомия, как ее делали раньше, когда просто косой рубец через половину грудной клетки, — это тяжело в любом возрасте. И сейчас эта операция делается довольно редко.

Бывает, пациентки говорят: «Доктор, пожалуйста, удалите мне всю грудь, чтобы рак точно не вернулся». Их страх понятен, но мастэктомия не гарантирует отсутствия рецидива как местного так и системного, когда появляются метастазы.

Более объемная операция совсем не обязательно увеличивает продолжительность жизни. Любой онкологический пациент — это системная болезнь. У нас у всех раковые клетки образуются, от рождения до самой смерти. Просто в один момент, если грубо говоря, иммунитет перестает их “видеть”. Мы опухоль убрали, а проблема остается.

Независимо от того, каким объемом мы уберем опухоль груди, это не сильно влияет на продолжительность жизни.

Если все же рассматриваем мастэктомию, обсуждаем реконструкцию. Можно удалить железу и одномоментно, во время этой же операции, поставить экспандер или имплант, чтобы вернуть утраченный объем.

Иногда есть риски. Например, пациентка курит много лет или имеет выраженный сопутствующие заболевания, и мы понимаем, что высок риск осложнений: имплант “может не прижиться”. Тогда удаляем железу, делаем лучевую терапию, если она необходима, и через полгода-год возвращаемся к этому вопросу.

Все это надо проговаривать. У меня есть портфолио, я показываю женщинам: было до, стало после. Они смотрят: «Да, значит, можно эстетически из этого выйти неплохо».

И просьбы «удалите грудь, чтобы рак точно не вернулся», как правило, бывают у женщин постарше.

Современная онкохирургия — это поиск минимально необходимого объема. Без компромисса в онкологической безопасности, но с учетом функции и эстетики. Мы сейчас думаем об этом больше, чем десять лет назад.

— А профилактическое удаление груди, как у Анджелины Джоли?

— У Анджелины Джоли была выявлена наследственная мутация в гене BRCA1, которая значительно повышает риск развития рака молочной железы и яичников. У нее была серьезная семейная история: мама болела раком яичников, а тетя — раком молочной железы. После генетического обследования врачи оценили ее риск развития рака молочной железы в течение жизни примерно в 87%. Именно поэтому она приняла решение о профилактической двусторонней мастэктомии.

Но здесь важно понимать: наличие такой мутации не означает, что женщина обязательно заболеет. Речь идет о повышенной вероятности заболевания в течение жизни. Сегодня у женщин с такими мутациями есть несколько вариантов. Один из них - профилактическая мастэктомия, которая позволяет существенно снизить риск развития рака молочной железы.

Другой - регулярное, более тщательное наблюдение, включающее МРТ и маммографию. И я считаю, что здесь очень важен индивидуальный подход. Мы обязательно обсуждаем с пациенткой все возможности, учитываем ее возраст, семейную историю, индивидуальные риски и, конечно, ее собственное отношение к ситуации. Потому что профилактическая мастэктомия - это все-таки серьезное хирургическое вмешательство. Даже при современных методах реконструкции могут изменяться чувствительность кожи и сосков, а импланты иногда требуют дополнительных операций или коррекции.

Поэтому важно, чтобы женщина понимала не только преимущества такой операции, но и ее возможные последствия. Если у пациентки уже диагностирован рак молочной железы и при этом выявлена наследственная мутация, мы также можем обсуждать двустороннюю мастэктомию с одномоментной реконструкцией. Но это не обязательное решение для всех - многое зависит от конкретной клинической ситуации.

В целом мне ближе подход, когда мы не торопимся с решением, подробно обсуждаем все варианты и вместе с пациенткой выбираем наиболее подходящий для нее путь. Главное, чтобы женщина понимала: у нее есть выбор. И наша задача как врачей - помочь ей принять взвешенное решение, основанное не только на страхе перед заболеванием и на оценке рисков.

Онковакцины и новые препараты: возможности и стоимость

— Есть ли «прививка» от рака молочной железы? И что такое онковакцины?

— Одобренной для широкого клинического применения вакцины, которая предотвращает рак молочной железы, нет. Это перспективное направление.

Тут два разных подхода. Первый — профилактическая вакцина: ее задача предотвратить развитие заболевания.

По такому принципу работает вакцинация против вируса папилломы человека. Сейчас активно вакцинируют в Германии, в Европе, в Украине тоже ввели программу для девочек. Если делать ее до четырнадцати лет, заболеваемость раком шейки матки практически стремится к нулю.

Второй подход — лечебные противоопухолевые вакцины. Их задача — научить иммунную систему распознавать опухолевые клетки и бороться с ними.

Есть разные технологии, так называемые персонализированные вакцины. Мы учитываем молекулярные особенности опухоли конкретного пациента. Делается вакцина на основе РНК и опухолевого антигена.

Но пока это все на стадии клинических исследований. Еще нет данных, которые говорили бы о доказанной эффективности таких вакцин как стандартного метода профилактики либо лечения рака молочной железы.

Многие путают противоопухолевые вакцины с уже применяемой иммунотерапией, о которой я говорил в связи с трижды негативным раком. Это разные вещи. При трижды негативном раке иммунотерапия хорошо работает. При меланоме это уже золотой стандарт. Грубо говоря, мы обучаем иммунитет снова видеть опухолевые клетки как вражеские и не давать им развиваться.

Онковакцины — интересное направление будущего. Думаю, из этого что-то выйдет. Но пока нет данных, которые четко говорили бы: да, эффективно. Те, кто их делает и продает, об этом говорят, но для широкого применения их пока нет, в официальных протоколах тоже.

— Можно сравнить стоимость и результаты лечения десять лет назад и сейчас на одном примере?

Давайте возьмем для примера трижды негативный рак молочной железы второй-третьей стадии. Это один из наиболее агрессивных подтипов рака молочной железы. Еще десять лет назад основой лекарственного лечения была химиотерапия. Она достаточно эффективна, но действует не только на опухолевые, но и на здоровые клетки, поэтому лечение нередко сопровождается побочными эффектами.

Сегодня у нас появились дополнительные возможности. Например, иммунотерапия, которая помогает собственной иммунной системе распознавать опухолевые клетки и бороться с ними. Есть крупное международное исследование KEYNOTE-522, которое показало очень хорошие результаты при добавлении иммунотерапии к стандартной химиотерапии. Если говорить простыми цифрами, то через пять лет после начала лечения в группе стандартной химиотерапии были живы около 82% пациенток, а в группе, где дополнительно применяли иммунотерапию - почти 87%. На первый взгляд разница около пяти процентных пунктов может показаться небольшой.

Но в масштабах большого количества пациенток это очень значимый результат. Фактически мы получаем возможность сохранить больше жизней. И это уже не просто предварительные наблюдения, а результаты серьезного клинического исследования.

В дальнейшем мы сможем оценить и более отдаленные результаты лечения. Но, конечно, у таких возможностей есть и обратная сторона - стоимость. Современные иммунопрепараты достаточно дорогие. В Украине стоимость одного введения может составлять около двух тысяч долларов, иногда больше или меньше, в зависимости от препарата и условий приобретения. А лечение длительное: препарат вводится до операции вместе с химиотерапией, а затем продолжается после хирургического лечения. В общей сложности это занимает около года. Поэтому финансовая нагрузка на пациентку и ее семью может быть существенной.

В европейских странах такие схемы лечения при наличии соответствующих показаний могут покрываться государственной системой здравоохранения или медицинским страхованием. В Украине доступность подобных препаратов пока остается непростым вопросом.

Возможности получения лечения за государственный счет существуют, но зависят от конкретной программы и наличия препаратов. Поэтому некоторые пациентки рассматривают возможность лечения за границей. Но самое главное, на мой взгляд, за последние десять лет мы действительно продвинулись вперед. У нас появляются новые препараты, новые схемы лечения и, что особенно важно, доказательства того, что благодаря этим методам больше женщин живут дольше. И очень хочется, чтобы со временем эти возможности становились доступнее нашим пациенткам независимо от их финансового положения.

— То есть в Польше пациентка может получить такое лечение?

— Да, это входит в стандартные протоколы. Ей это дадут, грубо говоря, как парацетамол или антибиотик.

— Разница связана с деньгами или с устройством здравоохранения?

— Только с деньгами, к сожалению.

Если берем ранний HER2-отрицательный гормонозивисимый рак молочной железы, раньше лечение обязательно включало химиотерапию. Сейчас она реже используется, чаще дается только гормонотерапия — грубо говоря, пятнадцать евро в месяц.

Но если брать таргетную терапию и иммунотерапию, лечение стало в разы дороже. Улучшение результатов требует денег.

‍— Со временем новые препараты подешевеют?

— Да, конечно. Фармкомпания для чего их разрабатывает? “Мы за мир во всем мире”, но все думают про деньги.

Когда компания вкладывает колоссальные средства в исследования, в изучение препаратов, она хочет их отбить — и отбить в разы. Препарат выходит, он эффективный, прекрасный, но позволить себе это могут только богатые страны.

У нас все ложится на плечи пациента. Насколько я знаю, в Беларуси та же ситуация с иммунотерапией и таргетной терапией. Стандартную химию дадут, но все современное пациенты выискивают сами.

— Некоторым женщинам проще сначала обсудить симптомы с ChatGPT: идти к врачу страшно. Как вы к этому относитесь?

— В целом врачи недовольны этим. Я спокойно отношусь и даже какую-то пользу вижу.

Для многих женщин самое сложное — решение обратиться к врачу. Обнаружила женщина уплотнение, первое — испуг. Начинаем искать в интернете, что это может быть. Раньше были форумы, поисковые системы — тоже такое себе. Сегодня есть ChatGPT.

Он может помочь разобраться с медицинскими терминами, простым языком объяснить, что такое шкала BI-RADS, подготовить вопросы врачу, которые женщина со страху могла забыть. Она может структурировать мысли, понять разницу между биопсией и операцией.

Многие пациентки признаются: «Я с ChatGPT пообщалась. Он говорит вот это. А вы мне скажите, что вот так, что вот это».

Он в какой-то мере позволяет структурировать вопросы. Но не сможет провести пальпацию, оценить результаты в полном клиническом контексте. Биопсию он, конечно, не сделает. LLM —  хороший помощник. Как в медицине, так и во всем. Но нельзя только на него надеяться. Пациенты это понимают. Задают вопросы, но у меня не было примеров, чтобы лечились только по чату, по Gemini или ChatGPT и т.д.

‍