«Зек должен страдать»?

Сегодня в Вильнюсе проходит конференция «Медицина и здравоохранение будущего: от текущих проблем к новой модели», организованная ассоциацией независимых профсоюзов Salidarnast и Белорусским конгрессом демократических профсоюзов. Одной из важных тем конференции стало оказание медицинской и психологической помощи в пенитенциарных учреждениях. Мы собрали самые интересные моменты из нескольких выступлений.

Социолог, соосновательница Belarusian Sociological Group Алена Шкурова предложила смотреть на проблему тюремной медицины шире, чем на качество работы врачей в колониях и СИЗО. Человек, лишенный свободы, остается носителем тех же базовых прав, что и любой другой гражданин. При этом сама пенитенциарная система Беларуси выросла из советской модели, где приоритетом были изоляция и дисциплина, а не здоровье и ресоциализация.

Очевидно, что закрытость системы сегодня делает полноценные исследования в местах лишения свободы практически невозможными, поэтому исследователям приходится собирать картину по открытым данным и имеющимся базам.

Отдельная проблема — отношение общества к заключенным. По словам Шкуровой, исследования показывали высокий уровень социальной дистанции по отношению к людям, которых общество относит к стигматизированным группам: бывшим заключенным, людям с зависимостями, психическими заболеваниями, ВИЧ. «Более половины опрошенных в наших исследованиях готовы исключать такие категории из круга общения, тем более из профессиональной коммуникации. Вопрос в том, готовы ли вообще в нашем обществе соблюдать права человека или все-таки стигматизируемые группы могут быть дискриминированы», — сказала Алена.

После 2020 года, считает она, эта проблема приобрела другое измерение. Репрессивная система затронула большое число людей, которые до этого могли воспринимать тюрьму как нечто далекое, предназначенное исключительно для преступников. «Одно дело, когда мы говорим: „Не хочу общаться с бывшими заключенными, наверное, они преступники“, — это символический барьер. Другое дело, когда мы попадаем в прямую систему. Мы слышим, что шампунь человеку передать не могут в места лишения свободы. Это используется как карательный механизм, и это существенно меняет ситуацию», — отметила социолог.

Последствия такой политики выходят далеко за пределы колоний. Болезни, которые не лечат во время заключения, после освобождения становятся проблемой обычной системы здравоохранения. Травма распространяется на семьи и близких, влияет на доверие к власти и госинститутам и, по словам Шкуровой, может становиться одним из факторов эмиграции.

«Сначала мы не обеспечиваем удовлетворение базовых медицинских потребностей, затем сталкиваемся с тем, что родственники должны самостоятельно их удовлетворять. Затем — с проблемой реабилитации после освобождения. Итогом является коллективная травма», — сказала она.

О том, как тюремная медицина выглядит изнутри, рассказал белорусский предприниматель и блогер Александр Кнырович. Он провел в заключении почти пять лет: 16 месяцев в СИЗО КГБ, восемь месяцев в СИЗО на Володарского и почти три года в витебской колонии.

По его наблюдениям, качество медицинской помощи резко ухудшалось от СИЗО КГБ к обычному СИЗО и затем к колонии: «Если в СИЗО КГБ ты можешь получить фактически всю медицинскую помощь, то на Володарке уже есть существенные ограничения. Колония — это место, где люди умирают».

Кнырович рассказал о случае, свидетелем которого был сам. У заключенного во время работы в промзоне резко ухудшилось состояние. Мужчина пытался попасть в санчасть. «Он идет через контрольно-пропускной пункт в санитарную часть, ему говорят: „Иди назад, работай“. Вскоре после этого он умер», — рассказал Кнырович. Другого заключенного, по его словам, во время пандемии COVID-19 длительное время лечили ибупрофеном, после чего человек оказался в реанимации.

Но главную проблему Кнырович видит не только в качестве работы конкретных врачей. Это представление о заключенном как о человеке, которому по определению можно предоставить меньше прав. «Есть поговорка: „Зек должен страдать“. И поэтому любой разговор об обеспечении его прав, я уверен, наткнется на такое же отношение общества: „А чего вы хотите? Он преступник, он сидит в тюрьме. Какая ему вообще медицинская помощь?“»

За три года, проведенные Кныровичем в колонии, ситуация со здравоохранением становилась все хуже. В начале срока родственники могли передавать заключенным необходимые лекарства, если был подтвержден диагноз. Позже эта возможность практически исчезла. «К концу моего пребывания все лечили белорусскими лекарствами. Передать какие-то другие лекарства пациенту внутрь колонии стало фактически невозможно», — рассказал он.

Представительница организации «Врачи за правду и справедливость» Ольга Величко рассказала о проблемах психологической помощи заключенным и последствиях, которые человек уносит с собой после освобождения. Она вспомнила историю политзаключенной, которая в 2023 году страдала от сильной тревоги и бессонницы и решила обратиться к психологу в колонии. После разговора информация о ее состоянии стала известна администрации.

«Женщина начала выяснять, каким образом администрация узнала ее личную информацию, и за это попала в ШИЗО. Посидела там и поняла, что о какой-либо качественной психологической помощи в заключении речи не идет и лучше к психологу не обращаться», — рассказала Величко.

Формально психологическая помощь заключенным предусмотрена. Но главная проблема, по словам Ольги, заключается в конфликте ролей тюремного психолога: человек должен доверять ему личную информацию, но сам психолог подчинен администрации учреждения. «Если нет гарантии, что рассказанное психологу останется в стенах кабинета, если не сохраняется эта медицинская тайна, вся такая работа бессмысленна». По словам Величко, белорусские нормы позволяют администрации запрашивать у психолога сведения, полученные во время работы с заключенным. Для самого заключенного это означает очень простой выбор: откровенность может создать новые риски.

‍

Александр Кнырович добавил к этому собственное наблюдение из колонии. Психолог там действительно работал, но его задачи были прежде всего связаны с безопасностью учреждения: «Он работал над одним вопросом: чтобы не было суицидов и чтобы 1500 человек, все мужики, не проявляли агрессию. Он реально собеседовал людей. Если надо, выписывал что-то, обращал внимание отрядников. Но его целью были только эти две вещи».

Ольга Величко напомнила, что заболевания, которые в условиях заключения человек мог не замечать или не лечить, никуда не исчезают. «Организм там работает по-другому, он мобилизован. После освобождения все эти накопленные недолеченные болезни ложатся на гражданскую медицину». Законодательство позволяет освобожденному человеку получить медицинские документы о хронических заболеваниях и необходимости в психологической помощи, чтобы продолжить лечение. Однако на практике она не знает ни одного такого случая.

Один из вариантов реформы она сформулировала предельно конкретно: тюремная медицина должна выйти из системы МВД. «Она должна перейти из подчинения Министерства внутренних дел в подчинение Министерства здравоохранения. Психологи должны перейти под лицензирование Министерства здравоохранения и работать с узниками согласно тому, как называется учреждение: исправительное учреждение. Акцент должен быть смещен с оперативной работы на социально-психологическую».